Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и усиленной борьбы с VPN‑сервисами российские власти столкнулись с волной критики со стороны людей, которые раньше публично их почти не задевали. Многие впервые с начала большой войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Политолог, старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние четыре года подошел к черте внутреннего раскола. Цифровые запреты, за которые отвечает ФСБ, вызывают раздражение у технократов и значительной части политической элиты. В чем суть нарастающего конфликта — в ее анализе для проекта Carnegie Politika.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового мира
Поводов говорить о нарастающих проблемах у российского политического режима накопилось немало. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели новые ограничения посыпались с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. При этом они все глубже вмешиваются в повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия в России сформировалась привычка к удобной цифровой инфраструктуре: да, порой она напоминает «цифровой ГУЛАГ», но при этом позволяет быстро и относительно качественно получать массу услуг и товаров. Даже ограничения военного времени поначалу почти не задевали эту сферу: заблокированные Facebook и X (Twitter) никогда не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, массовый пользователь просто перешел из WhatsApp в Telegram.
Теперь этот привычный порядок начал разрушаться буквально за считанные недели. Сначала — затяжные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram и попытка загнать пользователей в госмессенджер MAX, а после — удары по VPN‑сервисам. Телевидение принялось расхваливать «цифровой детокс» и «живое общение», но настроения в глубоко цифровизованном обществе с такой риторикой заметно расходятся.
Даже внутри самой власти мало кто до конца понимает, какими политическими последствиями могут обернуться эти шаги. Курс на ужесточение интернет‑контроля реализуется в специфических условиях: инициатива идет от ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения у кампании нет, а исполнители на более низких уровнях госаппарата зачастую сами относятся к запретам с недоверием и критикой. Над всем этим стоит Владимир Путин, который одобряет новые меры, не слишком вдаваясь в технические и политические нюансы.
В результате форсированное наступление на интернет сталкивается с пассивным саботажем на чиновничьем уровне, открытой критикой даже от лоялистов и недовольством бизнеса, порой переходящим в панику. Массовые и регулярные сбои дополнительно подогревают раздражение: то, что еще вчера казалось рутинным действием — например, оплата картой, — внезапно становится невозможным.
Кто конкретно виноват в каждом отдельном сбое, для обывателя уже не так важно. Для среднего пользователя картина выглядит одинаково мрачно: интернет не работает, видео не отправляются, звонки не проходят, VPN постоянно «падает», картой иногда невозможно расплатиться, деньги сложно снять. Сбои устраняют, но ощущение хрупкости и страха перед новыми проблемами остается.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос не в том, сможет ли власть обеспечить нужный результат — с этим проблем не ожидается. Куда острее стоит другая задача: как провести процедуру голосования без серьезных сбоев в условиях, когда политический нарратив плохо контролируется, а ключевые инструменты реализации жестких решений сосредоточены в руках силовиков.
Telegram против MAX: дилемма элиты
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении MAX. Однако тот же аппарат привык к автономности Telegram, к его многослойным информационным сетям и негласным правилам, которые формировались годами. Практически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации сейчас завязаны именно на этом мессенджере.
MAX принципиально иной: он полностью прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и деловая активность, которая в нем разворачивается. Для чиновников и представителей элиты переход в госмессенджер означает не просто координацию с ФСБ (к которой они давно привыкли), а резкий рост собственной уязвимости перед силовиками: каждое действие, каждое слово легко контролируется и архивируется.
Безопасность против безопасности
Доминирование силовиков над внутренней политикой — не новый феномен. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации президента во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные службы ФСБ. И в этом блоке, несмотря на общую нелюбовь к зарубежным интернет‑платформам, крайне недовольны тем, как именно спецслужбы ведут с ними борьбу.
Кураторы внутренней политики раздражены непредсказуемостью процесса и сужением собственных возможностей влиять на развитие событий. Решения, которые напрямую определяют отношение граждан к власти, все чаще принимаются в обход их участия. Ситуацию усугубляет неопределенность с дальнейшими планами Путина на украинском направлении и его внешнеполитическими маневрами.
Как готовить избирательные кампании, если любой неожиданный цифровой сбой способен завтра резко изменить настроение общества? И как планировать политическую работу, когда непонятно, пойдет ли страна к выборам в условиях относительного затишья или очередного витка эскалации? В подобной обстановке фокус смещается в сторону грубого административного принуждения, а идеология и работа с нарративами отступают на второй план. Это автоматически уменьшает влияние тех, кто отвечает за внутреннюю политику.
Война дала силовым структурам мощный аргумент продавливать удобные им решения под лозунгом защиты безопасности, понимаемой максимально широко. Но чем дальше идет этот процесс, тем очевиднее, что он осуществляется за счет безопасности более конкретной и приземленной. Ради абстрактной «защиты государства» страдают безопасность жителей приграничных регионов, устойчивость бизнеса, интересы бюрократии.
Жизни людей в прифронтовых областях оказываются поставлены под удар, когда ради усиления цифрового контроля им вовремя не приходят оповещения об обстрелах в привычных сервисах. Военные сталкиваются с проблемами связи, малый бизнес не может выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с сохранением режима, отходит на второй план по сравнению с целью установить максимально полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают ощущать себя менее защищенными именно из‑за того, что государство бесконечно расширяет контроль, готовясь к гипотетическим угрозам будущего. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все больше напоминает попустительство.
Публичные заявления Путина ясно показывают, что силовики получили от него «зеленый свет» на новые запреты. Одновременно эти же высказывания демонстрируют, насколько президент далек от понимания технологических и политических тонкостей происходящего и как мало он стремится вникать в детали.
Элиты против силовиков: кто кого?
Для самой ФСБ ситуация тоже не выглядит безоблачной. При всем усилении силового блока российская политическая система институционально во многом сохранила довоенную конфигурацию. В ней по‑прежнему есть влиятельные технократы, играющие ключевую роль в формировании экономической политики; крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета; внутриполитический блок администрации, чье влияние вышло за пределы России после поглощения части прежней сферы ответственности Дмитрия Козака. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и вопреки их интересам.
На этом фоне возникает главный вопрос: кто кого перестроит под себя. Сопротивление со стороны элиты лишь подталкивает ФСБ к еще более жестким шагам, заставляя силовиков удвоить усилия по перекройке системы под собственные нужды. Логичным ответом на публичные возражения даже лояльных комментаторов выглядят новые репрессии и давление.
Следующий узловой момент — реакция самой элиты: перерастет ли усиливающееся недовольство в более открытое внутриэлитное сопротивление и смогут ли спецслужбы с ним справиться. Неопределенности добавляет все чаще озвучиваемая мысль о стареющем Путине: он не знает, как закончить войну и как добиться победы, слабо ориентируется в происходящем внутри страны и не желает вмешиваться в работу «профессионалов».
Долгое время главной опорой президента была его сила — способность выступать конечным арбитром и гарантом баланса интересов. Слабый лидер не нужен никому, включая силовые структуры. Это означает, что борьба за новую архитектуру воюющей России входит в активную фазу, а цифровой контроль и судьба интернета становятся одним из центральных полей этого конфликта.
