Военное наследие для российской экономики: ловушка милитаризации и точки возможного разворота

Даже после завершения войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки для любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Дальнейший анализ сосредоточен не на истории создания отдельных проектов и публикаций, а на содержании самого экономического наследия войны и возможных сценариях выхода из него.

Прежде чем переходить к разбору последствий, важно определить оптику. Военное наследие можно описывать через макроэкономические показатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь выбран иной ракурс: как эти изменения почувствует обычный человек и что они будут означать для политического перехода в России. В конечном счете именно это определит, какие реформы окажутся возможными и устойчивыми.

Наследие, с которым придется иметь дело, устроено парадоксально. Война не только разрушала экономику, но и создавала вынужденные точки адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опору для перехода. Речь не о поиске «позитивов» в катастрофе, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и условным потенциалом.

Оценивая довоенное состояние, некорректно описывать Россию образца 2021 года как сугубо сырьевую экономику. К тому моменту объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал почти 194 млрд долларов — около 40% общего экспорта. В эту группу входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, и присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору наиболее болезненный удар. По оценкам, в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт составил около 150 млрд долларов — почти на четверть меньше довоенного максимума. Особенно пострадала высокотехнологичная часть: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сегменты лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под максимальным давлением. Нефтегазовый экспорт, напротив, сумел адаптироваться за счет перенаправления поставок и удержался лучше. Зависимость от сырья, которую пытались уменьшить десятилетиями, стала еще более жесткой — уже в условиях потери рынков сбыта для несырьевых товаров.

Сокращение внешних возможностей наложилось на структурные деформации, сложившиеся задолго до войны. Россия и до 2022 года находилась среди мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Двадцать лет политики жесткой бюджетной экономии, при всей ее макрологике, обернулись хроническим инфраструктурным дефицитом в большинстве регионов: недофинансированы жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты.

Параллельно происходила последовательная централизация бюджетных ресурсов. Регионы утратили значительную часть налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превратившись в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без ресурсов и компетенций не способно создавать нормальные условия для бизнеса и формировать стимулы развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Судебная система перестала обеспечивать надежную защиту контракта и собственности от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Это прежде всего экономическая, а не только политическая проблема: там, где правила зависят от усмотрения силовых органов, долгосрочные инвестиции сменяются коротким горизонтом, офшорными схемами и уходом в серую зону.

Война добавила к этому наследию новые процессы, радикально изменившие картину. Частный сектор оказался под двойным прессом: с одной стороны — вытеснение через раздувание госрасходов, усиление административного произвола и налогового давления, с другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокая стоимость кредитов и невозможность планировать перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал владельцам малого бизнеса о том, что для них в этой экономике все меньше места как для самостоятельных предпринимателей.

Отдельный блок проблем связан с макроэкономическими дисбалансами, накопленными за годы военного наращивания госрасходов. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост, но этот рост не сопровождался адекватным увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не имея влияния на главный источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не сдерживает госзаказ. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам собой, его придется активно исправлять в переходный период.

Официальный уровень безработицы остается рекордно низким, но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный комплекс обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские отрасли часто не могут конкурировать, и квалифицированные инженеры, способные создавать инновации, переключаются на выпуск продукции, которая в буквальном смысле сгорает на поле боя.

Важно не преувеличивать масштабы военной перестройки: ВПК — это не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно оборонный сектор стал почти единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика полностью стала военной, а в том, что единственный растущий сегмент выпускает продукцию, не создающую ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий и компетенций — и в конечном итоге уничтожаемую.

Параллельно масштабная эмиграция выдавила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы за пределы страны.

Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных специалистов в перспективных гражданских секторах будет соседствовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Этот переток не происходит автоматически: токарь на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по щелчку пальцев в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демографический кризис не был создан войной с нуля: и прежде страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и уменьшением численности трудоспособного возраста. Однако военные действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острый обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление этих последствий требует времени, масштабных программ переподготовки и продуманной региональной политики. Даже при удачном выборе инструментов демографические последствия войны будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба ВПК в ситуации возможного перемирия без смены политического режима. Военные расходы, вероятно, несколько сократятся, но не радикально. Логика поддержания высокой «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня не устраняет структурной проблемы, а лишь немного снижает ее остроту.

Более того, уже можно говорить о смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным бизнесом — все это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не формально, а через повседневную практику. Для чиновников, решающих задачи в условиях растущего дефицита ресурсов, такой режим оказывается проще и привычнее.

После накопления критической массы изменений обращать этот стихийный переход вспять будет крайне сложно — так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации возврат к рыночной логике НЭПа стал фактически невозможен.

Есть и динамическое измерение. Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил смену базовой технологической логики. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во множестве стран уже выгоднее традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Речь идет не просто о новых технологиях, которые можно изучить по книгам. Меняется сама реальность, структуру которой можно понять только через участие — через практику, ошибки адаптации, выработку новых профессиональных и управленческих интуиций. Россия в этой новой реальности практически не участвует, и отставание носит не только технический, но и культурный характер.

Отсюда неудобный вывод: технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и специалистов, которую можно компенсировать импортом и переобучением. Это еще и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже встроен в практику, энергопереход — повседневность, а коммерческий космос — часть инфраструктуры, думают иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту, когда начнутся преобразования, мировые правила игры уже окажутся иными. «Вернуться к норме» невозможно не только потому, что война разрушила прежние связи, но и потому, что сама норма изменилась. Отсюда следует необходимость инвестиций в человеческий капитал и использование потенциала диаспоры: без людей, которые знают новую реальность изнутри, никакой набор правильных политических решений не приведет к устойчивому результату.

Несмотря на масштаб проблем, выход из военной ловушки возможен. Важно видеть не только степень разрушения, но и то, на чем можно строить восстановление. Главный источник потенциала — не то, что возникло в результате войны, а то, что станет возможным после ее окончания и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это даст основной «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации создали несколько опорных точек внутри самой экономики. Это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который может реализоваться только при определенных институциональных настройках.

Первая точка — дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война форсировала переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонку резко обострили нехватку людей. Без войны этот процесс все равно бы шел, но медленнее. Дорогой труд — не подарок, а принуждение, однако экономическая теория и практика показывают: высокая цена труда стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда наем работников слишком дорог, бизнес вынужден повышать производительность. Но эта логика сработает только при доступе к технологиям и оборудованию; иначе дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: растущие издержки без роста эффективности.

Вторая точка — капитал, запертый в стране санкциями. Раньше он при первых признаках нестабильности покидал страну, теперь вынужден оставаться. При надежной защите прав собственности эти средства могли бы превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, а не в производство.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупный бизнес искать отечественных партнеров там, где раньше почти все закупалось за рубежом. Ряд компаний целенаправленно выстраивал новые производственные цепочки внутри страны, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. При этом многое будет зависеть от восстановления конкуренции: если локальные поставщики превращаются в монополистов под госзащитой, потенциал развития теряется.

Четвертая точка — изменение отношения к государственным инвестициям в развитие. На протяжении десятилетий любые разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах или масштабных вложениях в человеческий капитал упирались в жесткий барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Частично этот подход защищал от бесконтрольных трат, но одновременно блокировал необходимые вложения. Война разрушила этот барьер самым жестким образом, но тем самым открылось политическое пространство для осмысленной инвестиционной политики. Важно лишь различать государство как инвестора в развитие и государство как душителя частной инициативы. Фискальная устойчивость по‑прежнему необходима, но консолидация бюджета не может происходить за счет подрыва самого перехода.

Пятая точка — расширившаяся география деловых связей. За годы изоляции российский бизнес, как государственный, так и частный, нарастил сеть контактов со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но эти связи формировались конкретными людьми и компаниями и в будущем могут стать базой для более равноправного сотрудничества — при условии изменения внешнеполитических и экономических приоритетов.

Все эти опорные элементы не работают автоматически и по отдельности. Каждый из них требует набора правовых, институциональных и политических условий. При их отсутствии каждая точка опоры легко вырождается в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в «омертвевшие» активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в очередную ренту. Недостаточно просто дождаться мира и полагаться на «саморегуляцию рынка» — нужно осознанно формировать среду, в которой этот потенциал действительно заработает.

Есть еще одно часто недооцененное измерение. Экономическое восстановление — не только технический, но и политический процесс. Его исход определять будет не узкая элита и не активное меньшинство, а «середняки» — домохозяйства, для которых важнее всего стабильность цен, наличие работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без жесткой идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым резким изменениям. Именно они формируют массу повседневной легитимности, и именно по их ощущениям новый порядок будет получать или терять поддержку.

Чтобы понимать риски переходного периода, важно точнее определить группы, выигравшие от военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну или прямо на ней наживался, а о более широких слоях населения, чьи доходы и занятость зависят от военных расходов.

Первая группа — семьи контрактников, чье благосостояние напрямую связано с военными выплатами. После окончания боевых действий их доходы быстро и заметно сократятся. По оценкам, речь идет примерно о 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и смежных отраслей, в целом около 3,5–4,5 млн занятых (10–12 млн человек вместе с семьями). Их рабочие места зависят от госзаказа, однако многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, для которых открылись новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на поставки их продукции. К ним можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос в условиях международной изоляции. Называть их «бенефициарами войны» некорректно: в большинстве случаев они решали задачу выживания и адаптации экономики и накопили компетенции, которые в период перехода могут стать важным ресурсом.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, помогая производителям работать в условиях жестких внешних барьеров. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми: тогда возник челночный бизнес и целая индустрия бартеров и взаимозачетов. Это была высокорисковая, но прибыльная деятельность в серой зоне. В более здоровой институциональной среде подобные навыки и контакты могут быть задействованы на благо развития — как это частично произошло после легализации частного бизнеса в начале и середине 2000‑х.

Точной оценки численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что суммарно все перечисленные категории, с учетом семей, включают не менее 30–35 млн человек.

Отсюда вытекает главный политэкономический риск перехода: если для большинства этот период окажется временем падения доходов, роста цен и ощущения хаоса, демократизация может быть воспринята как порядок, который принес свобод больше для меньшинства, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так многие запомнили 1990‑е, и именно это подпитывает ностальгию по жесткому «порядку».

Это не означает, что ради лояльности этих групп следует жертвовать преобразованиями. Это значит, что реформы нужно проектировать, исходя из того, как они переживаются конкретными людьми, с учетом разных страхов и запросов у разных категорий «бенефициаров» военной экономики.

Состояние экономики можно описать как тяжелое, но не безнадежное. Потенциал для разворота существует, однако сам по себе он не реализуется. Для «середняков» оценка перехода будет определяться не макростатистикой, а состоянием собственного кошелька и ощущением порядка. Отсюда следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой тотального возмездия, ни попыткой простого возврата к «норме» 2000‑х, которой уже не существует.

Какой должна быть содержательная архитектура такой переходной политики — предмет продолжения этого аналитического цикла.